— Где ты, шутенок? — крикнул дядя Гриценко в провал.
— Это кто?.. Это вы, дядя, да? — раздалось снизу.
— Ты отвечай, что спрашивают, а меня уж не пытай! — рассердился дядя Гриценко. — Ты где сидишь-то, свет видишь?
— Вижу чуть-чуть, самую капельку.
— Ну, сиди смирно, я к тебе сейчас слезу. Потерпи маленько.
Дядя Гриценко обвязал веревкой большой камень, один конец с большим мотком пропустил себе за пояс и, перехватывая туго натянувшуюся веревку, стал опускаться в провал, светя перед собой шахтеркой.
Прошло несколько минут, затем снизу раздался голос:
— Эй, на горе!.. Тащи!
Евдокия Тимофеевна, толстушка Валя и Ваня Гриценко, схватив веревку, стали с усилием вытаскивать ее, и вскоре над краем провала показалось бледное лицо Володи. Он выкарабкивался, жмурил глаза от солнечного света, нос у него был в грязи, большая ссадина виднелась на подбородке, а матросская курточка… Эх, да что тут говорить о таких мелочах, когда человека вытащили из-под земли! Только Валентина одна и решилась сказать:
— Ой, Вовка, а матросочка-то… ведь новая была совсем… Вы только глядите, мама!
Но мама глядела не на курточку, а в бледное, расцарапанное и счастливо-смущенное лицо сынишки. Володя же только зубами заскрипел, и то не столько от негодования, сколько оттого, что у него был полон рот мелкого ракушечника. И язык, который он все-таки успел украдкой высунуть сестре, тоже был весь в белом песке.
Проделав это, Володя, отряхиваясь и выбирая из-за воротника колючий ракушечный песок, показал Вале, что бантик он там под землей оторвал, благо это было (разумеется!) сделано нечаянно.